Игорь Сипкин предлагает Вам запомнить сайт «БАЗА 211- ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ»
Вы хотите запомнить сайт «БАЗА 211- ВОЕННАЯ ИСТОРИЯ»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

ПОЛИТИКА ПРИНАДЛЕЖИТ ПАРТИЯМ, ОТЕЧЕСТВО – АРМИИ.

«...Все это ляжет на плечи Русского народа. Ибо Русский народ — великий народ! Русский народ — это добрый народ! У Русского народа, среди всех народов, наибольшее терпение! У Русского народа - ясный ум. Он как бы рожден помогать другим нациям! Русскому народу присуща великая смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него — стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. Потому ему и тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ неодолим, неисчерпаем!»

И.В.Сталин

Свобода. Культура. Школа

развернуть

Свобода. Культура. ШколаАвтор Валентин Семёнович Непомнящий — доктор филологических наук, литературовед, крупнейший пушкинист нашего времени, а также замечательный рассказчик, публицист, просветитель. Автор и ведущий удивительного онегинского цикла, показанного на телеканале Культура. Его размышления 2002 года о задачах школы, роли русской литературы и оценки происходящей реформы образования совершенно не устарели. Прошло почти 15 лет, а все проблемы, поднимаемые Валентином Семёновичем, только усугубились. Публикуется по изданию: В.Непомнящий. На фоне Пушкина. Т. 2. — М., 2014.



Существует школьно-абитуриентская шутка: «Чи¬тал „Войну и мир“? Расскажи содержание». Есть у меня книга, купил из любопытства, так вот в ней это самое и сделано — и с «Войной и миром», и с «Евгением Онеги¬ным», и со многим другим. Называется книга «Все про¬изведения школьной программы в кратком изложении. Русская литература».

«Вернувшись домой, Ленский проверяет пистоле¬ты, читает Шиллера, „темно и вяло“ пишет любовные стихи».

Было дерево — стало бревно.

Впрочем, я не о качестве «изложения», а о факте как таковом.


Тираж книги — сто тысяч. Она издана для того, чтобы по крайней мере сто тысяч школьников не чита¬ли русскую литературу. И не потому, чтобы она была нехороша; просто стотысячный тираж — это деньги. И, видно, не маленькие.

Шпаргалки были всегда, во все века, сколько суще¬ствует школа. Они — штука вечная, ведь человеку всег¬да хочется выбрать путь полегче. Но есть одна тонкость.

Существовали (тоже всегда, тоже во все века) поня¬тия о том, что можно и чего нельзя. Они бывали разные, но само различие было неотменимо. Так же всегда, во все века люди — по слабости, из корысти, для удобства и пр. — преступали ту, говоря словами Фолкнера, длин¬ную, чистую, четкую, неоспоримую и сверкающую по¬лосу, по одну сторону которой черное, а по другую — белое это белое. Но те же самые люди всегда, знали, что полоса эта существует, что они ее переступают, но что лучше бы этого не делать. И именно в силу и в меру этого знания, этого чувства непозволительности какой-то опасности, стыда какого-то они, при всех преступлениях и безобразиях, оставались в той или иной мере людьми. Одни назовут это совестью, другие — страхом Божьим, третьи — инстинктом самосохране¬ния вида, — как ни назови, но, пока это оставалось, дур¬ные помыслы, недостойные поступки и все подобное старались скрывать, прятать в нижних этажах жизни, в подвалах души. Лучше от этого, может, и не становились, просто ниже старались не падать; оставалось глав¬ное: различение между человеческим и, условно говоря, животным, без чего невозможно адекватное самосозна¬ние человека, без чего человечество сойдет на нет.

Скажут, что это азбука. Да, азбука — но с азбуки начинается всякая грамота. Да, азбука, но сегодня уже не для всех. И в этом катастрофическое отличие нашей эпохи от решительно всех предшествующих.

Существуют шпаргалки — это надо узаконить. Су¬ществует проституция — ее надо легализовать: и удоб¬но, и государству доход. Не стыдно показывать по те¬левизору половой акт. Не стыдно иметь и навязывать людям дурные вкусы и помыслы. «Нетривиальные» сексуальные пристрастия — почти святое. Молодых людей, позавчерашних детей, подвергают, в публич¬ной изоляции (телепередача «За стеклом»), циничному эксперименту, в ходе которого их разнообразно унижают Ничего стыдного нет, безнравственного тоже: стыд и безнравственность — категории тоталитарные, а у нас свобода. Это — животный принцип, и это антропологи¬ческое преступление.

Главная жуть в том, что мы ко всему этому привы¬каем, привыкли. Я ведь говорю о том, что все знают — и все терпят.

Само собой ясно: всё то погибельное, что сейчас происходит — точнее, производится — с человеческой нравственностью, откровенно враждебно традициям русской культуры, в частности русской классики, ее му¬дрости и человечности, ее высоким идеалам.

В послед¬нее время много рассуждают о том, каков должен быть учебник русской литературы; потом придут люди, кото¬рые будут не рассуждать, а делать. И я очень боюсь, что делать они будут, исходя не из того, как должно бы быть, а прилаживаясь к ситуации, которая уже есть: не при¬менительно к характеру и идеалам большой русской культуры, давшей России ее высокое место в мире, а говоря словами Салтыкова-Щедрина, применительно к подлости». Нужны очень большие усилия, чтобы не скатиться в русло подлых (иначе говоря, низменных), то бишь «рыночных», «прагматических» представлений о культуре, превращающих культурную деятельность из возделывания души («культура» по-латыни и значит «возделывание», «выращивание»), в просто-напросто еще один способ получать деньги. Если это случится, нетрудно догадаться — да и догадываться не нужно, — многие плоды и так уже видны, — что грозит детям, мо¬лодежи, будущему России.

Ведь в каждом человеке есть «верх» и есть «низ», человеческое и животное, дух и «природа». Между этими началами идет постоянный диалог, нередко перерас¬таюший в борьбу, иногда жестокую. Дело культуры — не пресмыкаться в нижних этажах «природы», натуры, не потакать нашим слабостям, низменным тяготениям и дурным привычкам, а помогать тому, чтобы природа служила человеческому духу. Культура воплощает душу нации. Каждая нация и существует-то как такова! до тех пор, пока существует, развивается, возобновляет свою традицию ее культура. Достижения культуры могут пережить нацию — как пережили, например египтян, древних греков, римлян, ацтеков и инков шедевры их культур; а вот пережить свою культуру нация не мо¬жет: с упадком или мутацией культурного развития она вырождается.

Всё это вещи общеизвестные, но сегодня приходит¬ся их повторять и напоминать. Тем более что сейчас идет — и не только идет, но и стимулируется — угро¬жающий процесс расслоения общества, расслоения не только имущественного, а — культурного. Образуются, прямо по Ленину, «две культуры в одной куль¬туре», две нации в одной: во-первых, упоенные собой «высоколобые» знатоки («профессионалы», «элита»), во-вторых, воспитываемая средствами информации, ориентирующаяся прежде всего на развлечение «серая масса»… Справедливости ради скажу, однако, что такое расслоение не столь явственно пока в тех местах, куда еще не дотягиваются по-настоящему когти современной «цивилизации». В Нижнем Новгороде на мои «онегинские» вечера собирался почти полный зал кремлевской Филармонии — 900 человек. И сколько там было моло¬дежи, какие глаза, лица, какие реакции! А моя деревня Махра под Сергиевым Посадом? Каждое воскресенье вижу в церкви молодых людей из соседних мест, в част¬ности, с Богородской фабрики деревянной игрушки, — замечательные люди, образованные, читающие, чистые. Другая нация, другая культура, совсем не та, что в «тусовочном» просгранстве телевидения…

Но вернусь к принципиальным проблемам. У нас не существует ясного понимания, что такое культура и зачем она нужна. Отсутствует концепция культуры, и притом в решающем аспекте: культура как систе¬ма ценностей. Именно система ценностей есть корень и стержень национального и государственного бытия, его — говоря пушкинским словом — «самостоянья» Вопрос выработки такой концепции — это сегодня во¬прос нашей национальной идентичности, целостности, существования, наконец. В частности, нужно опять-та¬ки уяснить, зачем нужна литература в школе, почему ее надо преподавать, что она дает человеку; вообще — ка¬кова цель, каков смысл того широкого гуманитарного образования, которое на Руси издавна было традицией?

Не так давно кто-то из наших ученых сказал: не будь v нас преподавания русской литературы, писания школьных сочинений, учащего творчески мыслить, не будь внимания к русскому слову, к слову вообще как фундаменту всякой культуры, — не было бы у нас ни академика Королева, ни полета Гагарина, ни многого другого.

Мне говорят: а как же советская идеология, обрек¬шая того же Королева на ГУЛАГ, где погибли ни за что миллионы? А как же преподавание литературы в советской школе, нередко изуродованное лицемерием иде¬ологическим диктатом, передержками и прямым враньем? Ведь тот же Достоевский на протяжении долгого времени был фактически запрещен!

В ответ на это хочу напомнить одну из новелл Мер¬ного дня «Декамерона» Боккаччо. Один итальянец стре¬мился обратить знакомого иудея в христианскую перу, на что тот никак не поддавался. Наконец иудей, не вы¬держав напора приятеля, решил съездить в Рим и посмотреть, как там живут те, кто, по словам итальянца, исповедует самую истинную веру на свете. Тщетно ита¬льянец — знающий о нравах католического духовен¬ства — отговаривал иудея от этого намерения, боясь, что тот, побывав в Риме, окончательно проникнется от¬вращением к христианам и христианству: приятель его был непреклонен и поехал-таки в Рим. Там он увидел чудовищный разврат, такую бессовестность и продажность, что, вернувшись, сказал: сколько я понимаю, ваш владыка, а глядя на него и все прочие, стремятся стереть с лица земли христианскую веру и делают это необы¬чайно искусно и хитроумно; а выходит-то, продолжал он, не по-нхнему: ваша вера несокрушимо стоит и все ярче сияет в народе, — нет сомнения, что ее оплотом и опорой служит Дух Святой! Идем же в церковь, и там ты меня окрестишь!

Да, советская литература служила большевиз¬му, утверждала его и оправдывала не за страх, а за со¬весть, — а за ней и советская школа. Но не надо делать вселенскую смазь. «Василий Теркин» Твардовского — великая вещь, настоящий национальный эпос, который ничего не «оправдывал». «Страну Муравию» Твардовского в школе, сколько помню, не проходили, а какая там правда, какая драма, какая боль! А «Во весь голос» Маяковского? А «Тихий Дон»? А «Голубая чашка» Гайдара? А сказы Бажова? А Андрей Платонов, Пастернак, Юрий Олеша, Евгений Шварц, Паустовский? А «деревенская литература? Распутин, Белов, Можаев, Ф. Абрамов? Пере¬числять можно и дальше…

Художник, если он настоя¬щий художник, мог, конечно, быть убежденным комму¬нистом — как тот же Твардовский, — но ведь в работе художника главное не «идейные убеждения», а его дар, подсказывающий ему правду, которая сильнее всяких «убеждений». Тут-то и было противостояние режиму — когда секретное, когда невольное, а когда и вовсе неосознанное. Почему? Да потому что наследовались традиции русской классики, которая вся, самою собой, своей систе¬мой ценностей опровергала режим.

И, несмотря на то, что Достоевский долго оставался за бортом, Есенин и многое другое отвергалось, не издавалось, таилось, а остальное перетолковывалось (Пушкин — только «друг декабри¬стов», Толстой — только «зеркало русской революции» и пр.), — несмотря на всё это, русская классика, ее тради¬ции в каком-то смысле спасли Россию в XX веке от пол¬ной гибели. Спасли, ибо воплощали спасительную систему ценностей. Мы, можно сказать, ехали на шее классиков. Даже вожди большевиков волей-неволей та¬щили за собой шлейф своего воспитания, своего обра¬зования, привычек уважать те ценности, что утверждала русская культура, русская литература. Эти интеллиген¬ты с бородками «проходили» ведь классику XIX века, и, может быть, некоторые из них были благодаря этому меньшими чудовичами, чем могли бы стать… Я убежден, что русская литература, русская культура и в войну спасала: «Жди меня» Симонова, «В землянке» Суркова, «военные» песни Соловьева-Седого, Блантера, Мокроусова и многое другое, — каждая из таких вещей для многих замещала то ли молитву, то ли сомнения, например, в том, что Седьмая симфония Шостаковича помогла выстоять блокадному Ленинграду и сыграла роль в нашей победе. В самые тяжкие времена русская культура помогала людям сохранить чувство человеческою достоинства, выстоять в самых немыслимых обстоятельствах: писательница Евгения Таратута, когда ее зверски избивали на допросах, читала про себя стихи Пушкина и этим держалась…

Полная жизнь литературы в школьном препода¬вании — это, повторю, условие национальною суще¬ствования: как принято сейчас говорить, вопрос нацио¬нальной безопасности. Не читая, не зная «Онегина», «Капитанской дочки», «Обломова», «Преступления и наказания», драм Островскою и других шедевров классики, а дальше — Шолохова, Ахматовой, Булгакова, а еще дальше — Рубцова, «Прощания с Матерой» Распутина, «Плотницких рассказов» Белова, пьес Вампилова и т. д., — не зная этого, мы превратимся в мутантов, в какой-то другой народ, в лишенное душевных и нравственных опор население (как нас уже и называют)… Нет, нельзя, чтобы Россия потеряла себя, — это важно не только для нее самой, но и для мира, для судеб человечества. Ни больше, ни меньше.

Ведь менталитет, культура и, что необычайно важ¬но, геополитическое положение России, совмещающей в себе европейское и азиатское, делают наше отечество га¬рантом равновесия двух противостоящих и вместе с тем неразрывно связанных сущностей — Запада и Востока Мне уже приходилось писать, что названное положение России похоже на пространство между двумя половина¬ми ядерного заряда — пространство, предотвращающее взрыв. В декабре 2000 года, в интервью «Независимой га¬зете», я говорил, что самое сегодня опасное проявление противостояния Запада и Востока — это нынешние от¬ношения американизма, с его мировыми притязаниями, и возрастающего в ответ мусульманского фундамента¬лизма. Говорил — и как в воду глядел: прошел примерно год — 11 сентября 2001 года в США произошло жесткое соприкосновение: налет «боинга» на Всемирный Торго¬вый центр, что положило начало новому историческому времени.

И вот что важно: произошло это тогда, когда распавшаяся Россия выпала из мирового процесса в ка¬честве авторитетной политической силы, — выпала еще и потому, что стала жертвой соблазна подражания дру¬гим цивилизациям с их «рыночной идеологией», соблазна уподобления чужим культурам, — и потому утеряла свою роль гаранта мирового равновесия. Отсюда следу¬ет, что Россия распадающаяся, Россия маленькая, Россия, уподобившаяся — Западу или Востоку, все равно, — од¬ним словом, Россия исчезающая есть вернейшее условие «мирового взрыва». И не потому, чтобы она была лучше других стран, а — в силу своей объективной геополити¬ческой роли, своего мироположения иа пограничье Запа¬да и Востока, мироположения, породившего ее, России, систему ценностей, ту самую, что воплощена в вероиспо¬ведании, и русской культуре и литературе.

Всё это имеет прямое отношение к вопросу о школе, о воспитании и образовании будущих граждан России, о роли в этом литературы. Не имея ни преподавательского, ни методического опыта, я осмеливаюсь всё же утверждать, что одна из основных задач преподавания литературы в нашей стране и в наше время есть воспи¬тание серьезного, в известном смысле даже сакрального, отношения к слову. Изучая с детьми тексты крупных ху¬дожников, надо всеми силами показывать, утверждать, внушать, что слово — величайшая сила, начало всякого дела, всякого созидания, что оно не игрушка и не дыш¬ло, которым можно вертеть как угодно, что это великое чудо, подаренное человеку, и относиться к нему надо как к священному дару; что если оно не созидательно, то может быть разрушительным, если не животворно, то убийственным. Все это можно показать на опыте вели¬кой литературы, прежде всего русской.

Отсюда и еще одно: думаю, надо преподавать лите¬ратуру, по возможности, на фоне духовной истории че¬ловечества, то есть истории развития отношений людей, народов, культур с тем, что называется человеческими ценностями. Чтобы не распространяться, отошлю ин¬тересующихся к собственному опыту (может, и не во всём одинаково удавшемуся, но по крайней мере ясно¬му по задаче) — к работе «Введение в художественный мир Пушкина». В этой работе я попытался дать крат¬кий очерк духовной истории европейской культуры с точки зрения своего опыта пушкиниста.

Названный подход иногда встречается в преподавании — ведь рас¬сказывать здесь можно чрезвычайно увлекательно. Надо с младших классов вводить детей в мифологию, в историю христианства, давать представление о Восто¬ке и его ценностях (ведь всё это откликается в русской культуре). Необходимо восстановить в правах русский фольклор — от которого в школьной программе и вос¬поминания почти не осталось: былины, сказки, песни, прибаутки, поговорки, пословицы…

Ведь в чем, на¬пример, ущербность современной американской куль¬туры с ее «подростковым» в основной массе уровнем? Эта культура не имеет фольклорного фундамента, она лишена традиции. Ее создали эмигранты с протестант¬ским, то есть сугубо прагматическим, сознанием, для которого «прогресс» важнее традиции. Всё, что есть лучшего в американской культуре, возникло на почве европейского опыта, вступившего во взаимодействие отчасти с остатками культуры аборигенов-индейцев, отчасти с тем, что принесли из Африки рабы-негры. Но прошло время, европейская традиция в Америке исчерпана, джаз создан и стал реальностью большой мировой культуры, последний великий американский писатель Фолкнер умер — и началась, в сущности, пу¬стыня с немногими оазисами. Всё потому, что нет кор¬ней — они засохли. И теперь Америка создает — в ос¬новном в области кино — свою убогую пластмассовую «мифологию», с ее гангстерами, шпионами, вампирами и прочей ерундой для недоразвитых.

Между тем история человеческих ценностей, пред¬ставляющих стержень человеческого бытия, — история отношения людей к жизни и смерти, к любви и совести к Богу и природе, — всё это вполне может быть доступ¬но детям. Ведь то, что Достоевский назвал «последни¬ми вопросами», есть в определенном смысле «детские» вопросы. На этом фундаменте и надо бы строить изучение русской классики — она ведь тем и замечательна, что в основе ее спасительная миссия — при всей не¬простоте личного духовного пути иных выдающихся писателей.

Большевизм был «религией» безбожников, больше¬вистская идеология — государственный атеизм и актив¬ное антихристианство. Не сделаю открытия, если скажу, что многие из черт этой идеологии унаследовал наш со¬временный либерализм, который порою устрашающе тоталитарен, не терпит ничего, отличного от него, — со¬всем как большевизм. С другой стороны, большевики встречаются иногда и среди священства. Иного ребен¬ка, что недавно под стол пешком ходил, а теперь учит¬ся у такого батюшки, ночью разбуди — он без запинки объяснит тебе: Достоевский не понимал того-то и того-то, Пушкин писал красиво, но неправильно, Лермонтов демонист, Блок сатанист, и так далее. Из огня да в полы¬мя. Опять-таки: всё зависит от того, кто учит.

Мне кажется, самый перспективный путь в препода¬вании русской литературы — «авторские» программы, построенные на личном творчестве учителя. Конечно, это самый трудный и ответственный путь, тут нужен талант. Как известно, на дороге таланты не валяются; они появляются — или, лучше сказать, проявляются — не сами по себе, а в условиях востребованности, то есть стремления к некоему идеалу. Есть, скажем, некий идеал учителя литературы, есть стремление к нему — возникнут и условия для его воплощения.

Что касается учебника литературы (этой проблеме была в 2001 году посвящена дискуссия в «Литератур¬ной газете»), то не чиновникам его создавать, а педагогам-практикам — возможно, в сотрудничестве с уче-ными-филологами. А для начала нужно бы созвать Всероссийский конгресс учителей литературы, луч¬ших, авторитетнейших, — пригласив также писателей и ученых, заинтересованных в проблеме. И выработать примерную концепцию преподавания — Непременные Основы. А самое главное — установить Обязательный список авторов и произведений. Вот это, мол, должно проходиться в общем виде, это — детально, это — как педагог решит, это — факультативно. Такой список литературы (разумеется, со временем дополняемый и кор¬ректируемый) должен быть краеугольным камнем. От¬давать эту задачу чиновникам нельзя — у них другая работа, а главное — не им ведь придется иметь дело с учебником, а учителям. Учителям и думать.

И вот еще что. Учебник должен быть написан очень хорошим языком. Как известно, мы живем в эпоху ин¬формации; и вот, в эту эпоху деградирует язык. И язык, и устная речь. И то и другое катастрофически обедня¬ется и уродуется, музыка русской речи превращается в кашу, наш язык, прагматизируясь, упрощается до при¬митива, подвергается форменному истязанию в эфире и на газетной бумаге, об него ноги вытирают. С этим надо что-то делать. Да, были в жизни русского язы¬ка трудные моменты, в том числе эпоха засилья фран¬цузского. Но язык вышел из этой эпохи обновленным и могучим: ведь рядом с языком «образованных клас¬сов» жил и развивался язык народный, коренной, вы¬разительный, поэтический, звучный, — их борьба и со¬трудничество и породили язык Пушкина и всей русской классики. К счастью, тогда не было того всепроникаю¬щего давления СМИ, под которым живем мы. Какая там «четвертая власть»! — первая! Нулевая! Всё диктующая, не терпящая возражений, беспощадно затыкающая рты, предпринимающая бешеные усилия внедрить в культу¬ру вкусы толпы…

Теракт уничтожает физически; иные программы, публикации и прочие акции СМИ уродуют души. Это называется «свободой информации». А на все попытки урезонить ландскнехтов этой «свободы» следует один и тот же штампованный ответ: «не нравится — не смо¬три» (не слушай, не читай), — и тут, как правило, все замолкают, ответить нечего. И никому не приходит в го¬лову сказать, что подобный «аргумент» означает: я, созда¬тель «информации», целиком снимаю ответственность с себя — и целиком перелагаю ее на тебя, «потребителя». Это все равно как если бы торговец наркотиками пари¬ровал обвинение ответом: «Не хочешь — не покупай».

В этой зловеще опасной — особенно для детей и мо¬лодежи — ситуации немало зависит от преподавания литературы, от учителя.

Русская литература — это, сверх прочего, противоядие от пошлости и нравственного уродства. Нельзя допустить, чтобы преподавание русского слова превратилось в «информацию». Смысл изучения литературы не в том, чтобы научить или нау¬читься писать так же гениально, как Пушкин, или в сво¬бодное от серьезных дел время смаковать стилистические красоты. Высокая культура — это прежде всего система высоких человеческих ценностей, составляющая одно из условий существования нации и государства. В куль¬туре должно быть родительское, отцовско-материнское начало. Цивилизация служит удобству, культура тре¬бует от души трудиться. Кинорежиссер Леонид Хейфец однажды сказал жестко и точно: высокую культуру надо навязывать! Мне скажут: а как же свобода? На что я от¬вечу: когда твой ребенок упрямо идет на красный свет — тащи его за шиворот, и никакой свободы!

Вообще, свобода — величайшая ценность только тогда, когда она занимает свое место в системе других ценностей: правды, любви, ответственности, совести. А если свобода подменяет собою другие ценности, если остается одна — она истребляет все вокруг. И себя тоже. Как террорист-камикадзе.


Источник


Источник →

Ключевые слова: Книги, россия
Опубликовал Игорь Сипкин , 11.09.2017 в 13:02

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии
Комментарии Facebook

О сайте

Присоединиться к сайту нажатием кнопки

новые читатели

66843 пользователям нравится сайт bazaistoria.ru

Поиск по блогу

Последние комментарии

Марина Гранова
Влада
Sergey Chumbarev
Алла
Иван Иванов
Владимир Барашкин
fjedor петров
Светлана Кузнецова
Razmik Hovakimyan
Владимир
Так Трамп же наш, вроде...
Владимир Путин в курсе: «пятая колонна» обратилась к Трампу с просьбой «купить Россию»
Влад
А я написал что не Путин?
Влад Михаил Делягин. Почему хороший президент не разгонит плохое правительство?
anatolii660 reznikov
Ольга Томашевич (Вишневская)
Игорь Сипкин
Игорь Плотников
Angelina Art
Влада
миха иванов
Nadezda Gfjghk
виктор м